— Да, вот еще… — он помолчал и уже медленно произнес: — Две тысячи сто пятьдесят пять.

Сьюзен закрыла глаза, земля уходила у нее из-под ног… Но и ничего не видя, она продолжала идти на сверкающую площадь.

Они заперли дверь номера, а потом она плакала, и они стояли в темноте, и комната, казалось, удалялась от них. А где-то далеко, на площади, палили петарды, взрывались ракеты фейерверка, слышался смех…

— Проклятый наглец! — сказал Уильям. — Расселся, смотрел на нас, как на животных, курил свои чертовы сигареты, глотал свое пойло… Почему я не убил его сразу… — Голос его стал почти истерическим. — Он так обнаглел, что назвал свое настоящее имя. Шеф Сыщиков. И про брюки тоже… Конечно, надо было подтянуть их, когда я садился.

Автоматический жест этих дней, этого времени. Я так не сделал и выдал себя. Это заставило его подумать: вот человек, никогда не носивший брюк, он привык к военной форме будущего. Я готов убить себя за это…

— Нет, нет, это моя походка… Эти высокие каблуки, они виноваты… Наши прически, такие свежие… Все в нас необычно, неестественно.

Уильям включил свет.

— Он еще не совсем уверен и проверяет нас, поэтому мы не будем убегать от него. Спокойно поедем в Акапулько…

— А может быть, он уверен и просто играет с нами?

— Он способен на это. Времени у него хоть отбавляй. Он может торчать здесь сколько хочет и отправить нас обратно в будущее за какие-нибудь шестьдесят секунд. Или издеваться над нами, мучая неизвестностью долгие дни.

Сьюзен, сидя на кровати, вытирала слезы и вдыхала старинные запахи древесного угля и ладана.

— Они не устроят скандала, правда?

— Не посмеют. Они должны застать нас одних, чтобы втолкнуть в Машину Времени.

— В этом наше спасение! — воскликнула она — Мы всегда будем в толпе.

За дверью послышались шаги. Они выключили свет и молча разделись. Шаги удалились. Стоя в темноте у окна, Сьюзен смотрела на площадь.