Никто этого не заметил, потому что до сих пор Виллему и Доминик неизменно уклонялись от встреч друг с другом. И вот по роковой случайности это бегство друг от друга свело их вместе на крыше.
Легкий летний ветер посвистывал среди зубцов. В остальном было тихо.
2
— Ты тоже поднялся сюда? — У Виллему перехватило горло.
— Хотел подышать свежим воздухом. Мне всегда он идет на пользу.
— Мне тоже. Хочешь, я уйду?
— Нет, нет, не уходи! Неужели мы не можем поговорить, как все люди, не…
— Не прикасаясь друг к другу? Ты это хотел сказать?
— Ты угадала.
Виллему смотрела на его длинные, красивые пальцы, которые как-то уж очень нежно ласкали камни. В Доминике всегда ощущалась скрытая чувственность, эта чувственность пронизывала все его существо, хотя и не была заметна с первого взгляда из-за его мужественности и силы. Она притягивала и отталкивала Виллему, и девушка с детским упрямством пыталась противостоять ей.
Вот и сейчас ей было трудно найти естественный тон в разговоре с Домиником. От волнения ее била дрожь.
— Я только что разговаривал с Никласом, — медленно сказал Доминик. — Он тревожится за Ирмелин. Она готова сдаться.
— Как это сдаться?
Доминик поднял на нее желтоватые, как бронза, глаза, оттененные густыми черными ресницами.
— Как бы она не лишила себя жизни.
Виллему вздрогнула:
— Не дай Бог, хотя я ее понимаю.
— Ты тоже думала о чем-либо подобном?
— Много раз! Но мне жаль лишать мир такой выдающейся личности, как я.
Он улыбнулся, и Виллему заметила, что на лице у него появились глубокие складки. Видно, и у него было горько на душе.
— А ты? — прямо спросила она. От волнения она не могла дышать.
Доминик следил глазами за птицей, летевшей в открытое море.
— Конечно, и у меня мелькали такие мысли. Но я согласен с тобой. Мы должны думать о своих близких. К тому же и ты, и Никлас, и я обладаем жизнестойкостью. У Ирмелин, к сожалению, этого нет. Она слабее нас, и мы не должны оставлять ее одну.