Но он уже их боится, и потому старается в сторону окна не очень часто смотреть. В принципе, можно вообще закрыть глаза, но как тогда увидеть оживший зловещий силуэт настольной лампы, что вдруг спрыгнет на пол и покрадется душить его?..

Да любое шевеление в этой комнате привело бы его в состояние шока.

Чего хочет вон тот костюм на вешалке, и откуда на несуществующей шее человека-невидимки взялись два красных глаза?.. Что, это лампочки на электронных часах?.. Нет... и дверь, кстати, приоткрытая. Надо закрыть. Человеку-невидимке вполне достаточно маленькой щели, чтобы проскользнуть к своей жертве.

Ручка на столе может быть противным дождевым червем... а может быть просто старым патроном. Вторая мировая, и все такое. Книги на полке... солдаты, марширующие зловещими, ровными рядами. Он ненавидел все эти вещи ночью, ненавидел настолько, насколько днем не мог заставить себя испугаться их. И еще больше не любил себя за то, что боится иных лиц. Если черных пауков он все-таки видел, пусть и не ядовитых, но противных и больших, то ожившую иную суть какой-то вещи - нет. Детский страх... он понимал. Он многое понимал. Но не мог избавиться от этого многого. От струящегося по полу паркета, например...

Впрочем, все ночные страхи померкли, когда внешний мир поглотил мальчишку. Внешний мир, полный иными лицами - лицами вещей, человеческими, непроницаемыми предметами, назначение которых вроде и ясно, но при том туманно.

Но пока еще он боялся только темнотных обликов, у него были простые вопросы, на которые он мог искать простые ответы. В своих снах. Про эти сны он никому ничего не рассказывал, потому что верил в их особенность. Надо же ребенку во что-то верить...

Позволю себе уточнение - самому обыкновенному ребенку.

Хотите эпизодик из его дальнейшей жизни? Еще бы. Вы бы во все жизни заглянули, дай вам волю. Но ладно, вопрос морали пока оставим.

Итак:

В постели двое, парень двадцати восьми лет и девушка, которая выглядит существенно моложе своего возраста (уточнять не будем).