Поэтому Кошечкин лишь мельком покосился на сумматоры, за долю секунды удостоверился, что все параметры пребывают в норме, и сразу перевёл взгляд на “полярное сияние”. Точнее, он все это сделал одновременно, даже ещё не усевшись по-настоящему. Дугой распластавшееся над всеми датчиками, переключателями и мнемографиками, “полярное сияние” тоже свидетельствовало о полном благолепии. Впрочем, иное его состояние педантичная натура Кошечкина восприняла бы как личное оскорбление, ибо плох тот механик, который отправляется спать без твёрдой уверенности, что в его отсутствие ничего случиться не может.

Посторонний мог бы залюбоваться радужными переливами “полярного сияния”, но отнюдь не проникнуть в их смысл. Кроме знаний, тут требовался ещё и опыт. То, что несло звездолёт и обеспечивало работу его двигателя, конечно, было машиной, и должность, которую занимал Кошечкин, по-старинному называлась “механик”, даже “старший механик”, поскольку никаких иных на звездолёте не было (дублёр и сменщик Кошечкина находился в анабиозе). Но если бы Кошечкин предстал перед экипажем в замасленной робе и с гаечным ключом в руке, это вызвало бы не меньшее веселье, чем появление корабельного врача, потрясающего шаманским бубном. Какая уж тут механика, какой гаечный ключ, если в самой машине осуществлялось тончайшее преобразование материи и подступ к её недрам был невозможен для человека! Да и вряд ли там была хоть одна гайка…

Удостоверившись, что все в порядке, Кошечкин, не глядя, тронул переключатель диагностирующей развёртки, то есть начал наиважнейшую для механика работу. Создание машины, способной унести человека к звёздам, было, разумеется, проблемой, но не меньшей проблемой был её ремонт во время полёта, ибо ещё никому не удавалось создать машину, которая никогда бы не ломалась. Наоборот, чем сложнее система, если только она не принадлежит к классу самоорганизующихся, тем больше вероятность поломок. Но человек, рискнувший проникнуть в машинное отделение звездолёта, был бы испепелён даже спустя неделю после выключения двигателей.