– Маш… – отважился он наконец. – А может, продать нам ее, а?

– Квакнулся? – перехваченным горлом прошипела она, расширив глаза, пожалуй, пострашнее, чем у того, на дверце.

Ей-то что?.. Не видела она там никакого лица, хоть расшибись!

Вскоре пошли признаки нервного расстройства.

– Что ж ты пялишься, гад? – говорил он в сердцах импортной стенке. – Чего тебе от меня надо? Не нравится, как живу, да?.. Да уж, наверное, получше тебя!

Колдун, понятное дело, молчал. Зато стал сниться по ночам. Раздвигались стены, и темная высокая фигура вступала в комнату, а за спиной у нее мерцали в сумерках озёра, и плавал над ними туман, и доносились издали всплески и тихий русалочий смех… И каждый раз он каким-то чудом заставлял себя проснуться за секунду до того, как с насмешливо шевельнувшихся губ колдуна сорвется простое и страшное слово, после которого уже ничего не поправишь…

– Сволочь Прибабах… – бормотал он, подставляя голову под струю холодной воды в ванной. – И черт меня тогда дернул…

Лекарство от наваждения нашлось неожиданно. Выяснилось вдруг, что после третьей рюмки суровое древнее лицо само собой распадается на бессмысленные разводы и полосы – и снова перед тобой честная простая дверца с облицовкой из натурального шпона. И смотри себе телевизор сколько влезет – никто не следит, никто не мешает… К концу недели, однако, он заметил, что лицо пропадает уже не после третьей, а лишь после четвертой-пятой рюмки…

Запой пресекла жена. Разув в очередной раз супруга и потрясая туфлей перед самой его физиономией, она всерьез пригрозила, что отправит на лечение.

Он бросил пить и весь день ходил тихий, пришибленный, искательно поглядывая на дверцу. Если от кошмара невозможно избавиться, то с ним надо хотя бы примириться. Вскоре он обнаружил, что за время его запоя колдун сильно подобрел. И смотрел по-другому: не жестоко, а как-то… искушающе, что ли? Пошли, дескать… Русалки, то-сё… Гляди вон, красота какая! А то ведь так и будешь до гробовой доски рубли сшибать…