был все еще в мире, где 9 мая было обычным днем календаря. Тогда я осторожно

нажал на кнопку шестого этажа. Лифт тронулся, а я стал прислушиваться к своим

ощущениям. Снова никаких изменений. Едва лифт остановился, как загудела алешина

дверь, и вскоре он сам появился на лестничной площадке.

— О! Вальдемар, — воскликнул он. — А мне говорил, что поехал в библиотеку.

И верно, я сегодня собирался в библиотеку. Но как спросить его, виделись ли мы

полчаса назад? Я решил спросить в лоб:

— Ты за кого собираешься голосовать?

— А что, скоро выборы? — переспросил он.

— Да, в июне… выборы президента…

— Какого президента?.. Ты что-то путаешь, Вальдемар…

— И верно… верно… — поспешно согласился я. Значит, я не смог вернуться

обратно. Это меня и радовало, и печалило. Если Алеша узнал меня, значит, я есть

в этом мире, а это, как нетрудно догадаться, многое меняло в моем положении.

— Если ты в столь иронической форме намекаешь на выборы президента США, то они

будут не в июне, а в октябре, — продолжал он, явно задетый. — А если ты

намекаешь на мою англоманию, то я думаю, это не такой уж криминал. В "Правде"

вот пишут о недопустимости прогерманского уклона во внешней политике и

неприемлемости для советской идеологии национал-социалистического тезиса о

неравенстве рас… Что там у тебя? — сменил он тему, заметив мою ношу.

— Да вот… — купил сегодня, — я показал ему телевизор, налаженный им же час

назад (к счастью, отечественного производства, по поводу чего Алеша всего час

назад иронизировал).

— "Электроника", говоришь. Странно, никогда не встречал такой марки. Такие,

правда, выпускали в Риге лет двадцать назад.

— Это новая модель.

— Так, я сейчас спешу. В восемь я должен быть на "Техноложке". Сколько такой?