— А жена? — киваю на золотое колечко у бармена на безымянном пальце, — дети ж, наверное, тоже есть?

— Что жена? Жена у меня главный повар. А Максимка в столицу поступать уехал. Уж поступит ли не знаю. Все же лучше, чем в этой дыре.

Бармен отставил в сторону бокал, который уже минут пять меланхолично протирал плотной махровой тряпицей, склонился и шепотом добавил:

— Я в его личном деле все факты своей биографии подчистил, так что думаю, поступит. Зачем моему сыну расплачиваться за то, что я по глупости натворил, верно?

— По глупости? — говорю, — значит, от идей своих уже отказался?

— Трудно идей придерживаться, когда друзья по тюрьмам, а каждый месяц наведываются ребята из полиции и заставляют бумажки заполнять, проверку у психолога проходить, — отвечает, — да и кому эти идеи нужны сейчас? Президент как сидел, так и сидит. Общество молчит, значит, всем всё нравится. А строить идеи и чего-то добиваться на костях умерших товарищей — это, извини, не мое.

— А если и я из полиции? — говорю, и отхлебываю безумно горячий и безумно вкусный кофе, какого три года не пил, — если я проверку веду таких как ты, политических?

— Значит, я в твоей власти, — пожимает плечами бармен, — но ты не полицейский и не Слон, это точно. Разве я полицейского от заключенного не отличу?

— Бывают пре-це-ден-ты.

— Все на свете бывает, — говорит бармен, ставит стакан и берет новый, проверяя его на свет, — вот ты за какие грехи в тюрьму попал? Тоже по прецеденту?

— Меня, — отвечаю, — в Нише засекли, когда я информацию брал с одной фирмы.

— Ниша. Тянет?

— Ой как тянет, — вздыхаю, — первые полгода сил не было, чуть вены себе не перерезал, честное слово. Думал, все со мной кончено. Не дотяну до освобождения. Найду смерть в своей камере… У тебя креветок мороженых нет?