Раньше, чем открылись двери, вернулась способность ясно мыслить.

Ничего нельзя сделать. Там пятьдесят свидетелей в холле. Он смотрел, терзаясь от боли и беспомощности, как толстуха снова приняла свой маскировочный вид и не спеша отбыла.

Тут его начало трясти. Провал был близко. Чертовски близко.

Когда Нивен прибыл обратно на пятый, Маус снова был человеком. И его тоже трясло.

– Достал ее?

– В вестибюле? На глазах пятидесяти свидетелей?

– Из лифта. Сквозь голодекорацию тебя не видно.

– Ах ты! – Об этом он не подумал. – А что с этими типами?

– С ними что-то надо делать.

– Да черт с ними, отпусти. Все равно без разницы… – Он глянул еще раз, и вернулось болезненное ощущение, на этот раз выше. – А надо было?

– Да.

В ответе прозвучал вызов.

Мауса вела убийственная ненависть ко всему сангарийскому. И она проливалась на всех, кто с ними сотрудничал.

Объяснять он отказывался.

– Давай уберем их из холла, пока обслуга на них не наткнулась. – Нивен схватил одного за ногу и поволок.

Маус стал вытирать пятна крови.

– Местной банде это не понравится, – сказал Нивен, затащив в номер второй труп. – На нас откроют охоту.

– И что? Мы уже бывали мишенью. Как бы то ни было, а время мы себе выиграли. Раньше, чем действовать, они разрежут на куски эту толстую шлюху. И пришлют кого-то другого. Это у них строго. А пока что мы их пошевелим.

– Как? Мы уже под приговором. Кто станет с нами разговаривать? Всякий, кто хоть что-то знает, будет знать, что мы уже покойники.

– Ты не покойник, пока над тобой крышку не закрыли.

– Маус, мне это все не нравится.

– Док, ты слишком много беспокоишься. Пусть идет, как идет. Нам только надо держать голову пониже и спину к стене, и что-нибудь на нас ветром нанесет. Только будь начеку. Как говаривали в старые дни: если в тебя швыряют лимонами, сделай из них лимонад.

– Я не рассматривал такой жесткий путь, – сказал Нивен. – То есть ты прав, мне не следует так беспокоиться.