Рассыпчатая, солнечного цвета, тающая во рту картошка с душистым укропом была давно сьедена; на дне миски плавал один огурец; бутыль же казалась бездонной — или это Наблюдатель незаметно уже достал следующую?

— Нормальность — принадлежность к большинству. Не более того. А попытки определить эту нормальность искусственно — диктатурой меньшинства — обречены на неудачу, рано или поздно. Нас меньшинство, просто пока не все это понимают. Вот ты, Ловчий, скольких отправил на смерть — за последний год, а?

— Мальчика, — неохотно сказал Гриф. Вспоминать не хотелось: — и его мать. Из парижской деревни. Если бы не эта дурацкая псина…

*

…Собака кинулась из-за дома — огромная мохнатая зверюга метра полтора в холке — молча оскалив двойной ряд острых зубов. Гриф даже не успел ничего понять — среагировало тренированное тело. Отскочив в сторону, Гриф раскроил собаку очередью из уни-стрела.

— Жулька! — срывая голос, к телу чудовища, бросился щупленький белобрысый мальчишка лет семи.

— Ты убил мою Жульку… Ты… — размазывая грязь и слезы по щекам, мальчик обернулся к Грифу.

— Извини, — сказал Гриф, забыв, что из-за маски ребенок не видит его виноватой улыбки.

— Тони! — истошно закричала высокая женщина, кидаясь между мальчиком и Ловчим. Не успела. С замурзаного пальчика ребенка, обвиняюще устремленного на Грифа, сорвался сгусток пламени. — Тони!! — трава у ног Грифа загорелась; уни-стрел, опять сам прыгнув в ладонь, отшвырнул мальчика назад тремя выстрелами. — Тони! Сыночек! — женщину Гриф успел застрелить до того, как с ее засиявших алым светом рук, потек огонь…

*

— Ее потом Огнеметцами назвали, деревню. В отчетах.

— Да, брось, Ловчий. Мальчика и мать. А остальные? Все, кого твоими стараниями — в Изолятор, а? Думаешь, стерилизация и психологическая обработка, это не смерть? Что, не видел, какими они безвольными куклами становятся после этого, а?