Ыхлас ничего не понимал.

Будто сильный электроток пронизал его оцепеневшее тело.

Ыхлас корчился, раскрывал рот, и не мог вымолвить хотя бы одно слово, чтобы успокоить мать. «Уму непостижимо!».. — кричал он беззвучно. — Я жив, а меня оплакивает матушка. Как это возможно?». Снова хотел он сказать ей слова утешения — и ничего не получилось.

Внезапно стал моросить холодный дождь. Издалека летел тоскующий крик журавля: «Кырруз! Кырруз!..» Еще через минуту Ыхласу показалось, что в кабину кто-то вошел, ибо прозвучал сигнал робота. «Ты, Сергей?..» — мысленно окликнул он. Губы и язык не послушались его.

Все эти мучения оказались благом: Ыхлас неожиданно пришел в сознание. И ему вспомнилось все. Кадрами скоростной съемки промчались последние секунды на орбите... Космолет врезался в туман, который мерцал удивительными красками. Казалось, что с планеты его освещают юпитерами с цветными стеклами. Что-то гулко трахнулось о корпус космолета. Ыхлас открыл, наконец глаза. По-прежнему находился он в «Пулково». Перед ним возвышался рефрактор. Потом Ыхлас понял, что космолет не движется. Не было знакомой вибрации — вечного спутника космонавтов при работающем двигателе. «Гм, и приборы не действуют?!» — подумал Ыхлас, обводя взглядом стены зала. — Неужели попали в аварию?..». От этого предположения у него болезненно заныло сердце. В памяти словно открылся темный занавес, он вспомнил последние минуты спуска на планетку. «Это даже не авария, а катастрофа!». И тут же увидел вещественные доказательства: повязки на собственных предплечьях, на руках. Была забинтована и голова: он видел это в отражении на зеркальной тумбе рефрактора. «О, дьявол!.. Значит, я получил травмы! А где Сергей? Его нет. Значит, он не пострадал. Иначе, кто бы сделал мне перевязки? Молодчина, командир! Но куда он ушел? Может, и в такой момент шутит? Да, да! Он увидел, что я прихожу в чувство — и спрятался».