Она расстелила на полу какую-то побуревшую ткань, видимо, когда-то бывшую простыней и начала стаскивать туда мусор. Самый разный мусор, который раньше был просто вещами, возможно, вещами любимыми — ситцевый женский халатик, крошечные детские резиновые сапожки, пластиковая кукла, у которой один глаз закрывался хорошо, а другой — плохо…

— Ау, а что я нашла! — крикнула, перевесившись через перила, Лера.

— Да? — Варвара утерла грязный лоб грязной рукой.

— Картины! Полно картин! Наверху. Холсты, картон… Пошли, поглядим!

— Сейчас. Только управлюсь…

— Здесь художник жил, представляешь? То-то я гляжу, печка вон как расписана. Интересно, что с ним потом случилось?

— Съехал, — вздохнула Варвара, — мода прошла и съехал…

Было, было уже почти легендарное время, когда, физики и лирики срывались с насиженных мест и, прихватив жену и детей, селились в таких вот медвежьих углах. Впрочем, мало кого хватало надолго. Рано или поздно, все они возвращались.

А дом без человека опускается точно так же, как и человек без дома; крыша протекла, из погреба в горницу поползла плесень, крыльцо щерилось отвалившейся доской — художник, как это водится среди людей его профессии, явно был мужиком с руками; давным-давно покинутый дом все еще оставался самым прочным во всей деревне. Не считая угрюмовского, подумала Варвара, но тот ведь жилой.

— Так ты идешь? — вновь крикнула сверху Лера.

— Сейчас, — Варвара вздохнула и устало распрямилась, — Только в сарай это добро отволоку…

— Да ты что? — удивилась Лера.

— Сашенька, — обратилась она к Пудику, тащившему охапку дров, — не поможешь нам? Отнеси, будь так добр, все это в сарайчик…

При этом она кокетливо перегнулась через перила. Вырез у майки оказался неожиданно глубоким.