Когда перешли к прениям, стало осмысленней. Встал один робкий чмур с красными глазами матерого буровика.

– Я ледокоп, – сказал. – Научился, пока под Вертухаем ходил, как большинство из вас. И вот уже тридцать годков вкалываю на себя. И полный окей. Восьмерых мальцов поднял, никто не балуется, никого не ликвиднули, без проблем. Я неправильно сказал: не «полный окей», а «был полный окей», потому как нынче лед еще поискать надо где поглубже и подальше. Однако есть еще лед на Валуне, и ледоколы надежды не теряют. Но Главлуна платит ту же цену, что и тридцать лет назад. Это не окей. Даже хуже, потому что нынче за ейные боны иди купи то, что раньше! Помню, когда лунгонконгекий доллар шел за бону. А теперь за один ДЛГК вынь да положь три боны. Что делать, не знаю. Знаю одно: будет лед – будут фермы, будут садки; не будет льда – всё в чистом виде накроется.

Он сел, вид у него был грустный. Никто не свистел, но все рвались поговорить. Следующий чмур распространялся, что воду можно экстрагировать из породы. Тоже мне новости! Есть породы, там до шести процентов воды, но такие породы встречаются реже, чем ископаемый лед. Будто эти люди арифметики не знают!

Несколько фермеров ныло, как, например, один из них, зернопроизводитель.

– Вы слышали, что Фред Хаузер говорил насчет льда. Фред, твоя низкая цена до нас не доходит. Я начинал почти тогда же, когда и ты, с двухкилометрового туннеля, арендованного у Главлуны. Мы со старшим сыном загерметизировали его, спрессовали, и там был ледяной карман, так что первый урожай мы сняли под банковскую ссуду на плату за энергию, за установку света, за семена и удобрения. Мы постоянно наращиваем туннели, покупаем свет и заботимся о семенном материале, так что теперь получаем с гектара в девять раз больше, чем на Эрзле на открытом грунте. А разбогатели? Фред, я теперь в долгу больше, чем когда начинал. Если найдется такой дурак и купит, я продам дело и – и останусь голый.