- Зайдемте куда-нибудь. Помянем ее.

Мы зашли в первый попавшийся винный погребок, сели за столик в дальнем темном углу под аккуратно вставленной в рамочку под стеклом вышивкой. Ее любовно сделала, наверное, сама хозяйка крупными красивыми буквами: "Совесть чиста - спокойна душа". Рядом висела неизменная гравюра, изображавшая не то клятву в Грютли, не то битву при Ласпене, различить было невозможно, так она потемнела от времени и ее засидели мухи. Угрюмый кельнер принес бутылку холодного лигерцского вина, разлил по бокалам. Мы молча выпили за упокой души бедной Урсулы.

- И все же, сдается мне, ее втянули в какую-то темную историю, задумчиво проговорил комиссар. - У старухиного наследничка совесть явно нечиста.

Мы с мужем молча смотрели на него, ожидая продолжения.

- Психологически естественно, чтобы он в такой ситуации стал бы осуждать Урсулу и винить ее в смерти тетки, уж, во всяком случае, не меньше, чем прокурор или досужие кумушки. Так? - спросил комиссар у Мориса.

- Так.

- А Бромбах не упрекнул ее ни единым словом. Ведь недаром говорится: "Молчание - тоже ответ". Тут одно из двух, - продолжал задумчиво комиссар, - или он слишком умен, добр и всепрощающ, или, наоборот, прекрасно знает, почему в шприце оказалась смертельная доза морфина, и остатки совести мешают ему попрекать Урсулу. Мне кажется более вероятным второе. На ангела Бромбах мало похож.

- Значит, вы считаете, была не ошибка, а преступление? - спросила я. Но кто же его совершил? Племянник? Его же не было в это время в Швейцарии. Разве не так?

- Так, - кивнул комиссар. - Мы проверили тщательно. Он из Ниццы никуда не отлучался, весело развлекался.

- Значит, вы думаете, будто старуху кто-то убил по его поручению, в сговоре с ним? - спросил Морис. - Не Урсула же!