Я тогда подумал, что кранты, жизнь кончена. Но даже Петровой не удалось испортить наше путешествие, хотя и приходилось тащить всю дорогу то рюкзак Петровой, то саму Петрову, то ей гриву расчесывать, которая стала от походной жизни как шерсть у овец, что нам попадались в горах.

Насчет "овечьей шерсти" Петрова обиделась, схватила ножницы и оттяпала себе полкосы.

- Ну, доволен?

- Теперь как пугало огородное, - сказал я.

Петрова стянула волосы на затылке аптечной резинкой и стала вылитый Чипполино. Тогда она захныкала, чтоб я ей немедленно купил шляпу, как у Утесова из "Веселых ребят". В утесовской шляпе Петрова стала похожа на солнечное затмение - в центре нечто круглое, дочерна загорелое, а вокруг корона из лохматого белого войлока.

Зеркало у нас имелось одно на всех - у Малики, да и то просто пустая пудреница. Петрова в утесовской шляпе в нем не помещалась, но то, что помещалось, так ей понравилось, что она эту шляпу больше не снимала, даже спала в ней. Спальный мешок застегнут до подбородка, а снаружи - голова в шляпе.

- Слышишь? - Петрова высунулась из мешка. Голова в шляпе так и поворачивалась туда-сюда, будто локатор.

Слух у Петровой был феноменальный - подсказки она слышала с последней парты.

Ребята крепко спали, сопели. Тимур даже похрапывал. Снаружи трещали цикады.

- Что я должен слышать? Дрыхни, а то завтра домой поедем!

Обычно это действовало безотказно.

- Труба, - шепнула Петрова, - Слышишь? Нас кто-то зовет.

- Почему нас?

Но пока я выпутывался из мешка, чтобы привязать ее руку к своей, (что я иногда делал в воспитательных целях и ради страховки от петровских сюрпризов), Петровой и след простыл.

Сияла полная луна, сияли крупные южные звезды, снежные склоны и ледники, откуда мы недавно спустились. И огни белого города внизу, и море в огоньках катеров, в котором мы завтра вдоволь наплаваемся, и лунная дорожка до горизонта...