И в это мгновение распахнулся клапан палатки Торы, и на лунный свет вышла старая шведка. Она принадлежала к типу рослых северян — высокая, с широкой грудью, созданная по образцу древних викингов. Шестьдесят лет как будто соскользнули с нее. Она походила на древнюю жрицу Одина. — Трокмартин замолчал. — Она знала, — продолжал он медленно, — знала нечто такое, чего не могла дать вся моя наука. Она предупреждала меня, предупреждала! Глупцы и безумцы; мы не обратили на это предостережение внимания! — Он провел рукой по глазам.

— Она стояла так, — продолжал он, — смотрела широко раскрытыми, блестящими глазами. Повернула голову к Нан-Танаху, разглядывая движущиеся огни, вслушиваясь. Неожиданно подняла руки и сделала странный жест по направлению к луне. Это был… древний… жест. Она, казалось, извлекла его из глубочайшей древности, но в нем была странная власть. Дважды она повторила этот жест — и звон смолк! Она повернулась к нам.

— Уходите! — сказала она, и голос ее как будто доносился с большого расстояния. — Уходите отсюда, и побыстрее! Уходите, пока можете. Они позвали… — Тора указала на остров. — Они знают, что вы здесь. Они ждут.

— Глаза ее еще больше расширились. — Оно здесь, — взвыла она. — Оно манит…

Она упала у ног Эдит, и тут же над лагуной вновь разнесся звон, теперь в нем звучали ликующие, триумфальные ноты.

Мы, Стентон и я, подбежали к Торе, подняли ее. Голова ее запрокинулась, лицо с закрытыми глазами осветила полная луна. Я почувствовал приступ незнакомого страха: лицо Торы опять изменилось. На нем отразились смешанные радость и ужас, чуждые, пугающие, странно отталкивающие. То же самое, — он ближе придвинулся ко мне, — вы видели на моем лице.

Несколько секунд я, как очарованный, смотрел на него; затем он вновь отодвинулся в полутьму своей койки.

— Я умудрился спрятать ее лицо от Эдит, — продолжал Трокмартин. — Я решил, что она испытала что-то вроде нервного припадка.