В первую ходку я всё же исхитрился намыть несколько, как мне тогда казалось, редких и ценных артефактов. Барин брезгливо покопался пальцем в моей добыче, отложил в сторону пару мелких «самоцветов», «чёртика», напоминающего комок серебристой шерсти с торчащими в разные стороны шипами и крохотный оранжевый «леденец». Всё остальное он вернул мне и картинно вздохнул. Потом я, не веря глазам своим, вертел в руках мятую двадцатку, заработанную за двое суток лазания по «самым опасным» местам Зоны. Сионист отвлёкся от томика Мандельштама, покусал губу и тихо изрёк:

— Ишь… надулся… как лунь на крупу. Мм… точнее, мышь. Да… — и продолжил чтение.

— Не переживай, Лунь, — хлопнул меня по плечу ближайший сталкер. — Хороший дядька тебя окрестил, стоящий. Примета добрая.

Виброзвонок на ПМК выдал серию коротких вздрагиваний. Ткнув два раза в сенсорный экран, я прочитал сообщение.

«Здоров буди, Лунь. Ты ещё в Коржино? Если да, и если не тяжко, глянь, дружище, чего там возле второго пруда деется, и заодно дартсов накидай, потому как старые сдохли давно, а пруд зело интересный. Сегодня не надо, завтра желательно, часам к трём. Премиальными не обижу. Михайлова»

Из всех «ботаников» Светка Михайлова нравилась мне по-настоящему. Может, по причине её довольно юного для кандидата возраста, может, по причине неиссякаемого оптимизма вкупе со студенческим жаргоном, которым она щедро пересыпала даже свои доклады на собраниях разномастной учёной братии. Но, подозреваю, Светлана Григорьевна нравилась мне и по другим причинам. Я даже имел некоторые надежды на взаимность. Удивительное явление природы эта Светлана, или, проще, Гюльчатай. Наполовину русская, наполовину китаянка, она в свои двадцать два успела очаровать половину НИИ от зелёного лаборанта до украшенного почтенными сединами профессора.