Это послужило сигналом для всей стаи, которая, сбившись в тесную кучу, ломанулась за ней следом. А я из всех сил, вцепляясь руками в острую, как осока, траву, и буксуя на скользкой глине, рванул вверх по склону, в сторону спасительных деревьев. Если только гиены по склонам сами карабкаться не умеют.

Первой добежала до меня самая большая, пыхтя и глухо рыча, роняя вожжи тягучей грязной слюны. Прыгнула сходу, но скатилась обратно — огромные зубы щелкнули уже в метре от моих ботинок. Затем прыгнула вторая, третья, но тоже бесполезно.

— Хрен вам в зубы! — прорычал я в ответ, продолжая карабкаться вверх и молясь лишь об одном — не соскользнуть обратно. Тогда я и минуты не проживу, в клочья разорвут. Там каждая зверюга больше меня.

Едрить, как же скользко! Если бы не жесткая трава, беспощадно режущая своими бритвенно-острыми лезвиями ладони, я бы уже скатился вниз, и надо мной сомкнулись бы мохнатые грязно-бурые спины гиен. Только трава меня и держит.

— Эй! — раздался откуда-то сверху крик, то ли женский, то ли детский. — До здесь! До здесь беги!

Краем глаза я разглядел какую-то серую фигуру на краю оврага, у самых кустов. Разглядели ее и гиены — самая большая из них завыла плачуще, и вдруг понеслась огромными прыжками вдоль по оврагу, а следом за ней поскакала вся стая. Ушли?

— На здесь! — повторил голос. — На здесь скоро, нет время!

Еще рывок, изо всех сил, так, что мышцы скрутило напряжением, еще один, и вот, верхний край оврага, и маленькая исцарапанная ладонь протянулась ко мне навстречу. Девчонка. Лет четырнадцать, одета чудно, не понял даже во что, на голове шляпа, в руке револьвер. Дальше оглядывать ее она мне не дала, крикнула прямо в лицо: