Он заставил себя протянуть руку и взять одного червяка. Червяк цеплялся за стебель до тех пор, пока Вилкинс не потянул его, как следует, и тогда, после ожесточенной борьбы, он стал энергично извиваться в ладони Вилкинса, прежде чем тот успел его отбросить. В испуге, внезапно сменившемся совсем другим чувством, Вилкинс схватил следующего слишком сильно, и червяк как-то отвратительно лопнул в кулаке, корчась в пальцах даже тогда, когда его внутренности брызнули и испачкали большой палец Вилкинса.

Он бросил взгляд на ближайший кусок льда, но не увидел его; может быть, они, наконец-то, растаяли.

«Просто немного дольше», – сказал себе Вилкинс, часто и поверхностно дыша. Руки окоченели, но он хватал все, что могло быть червяком, и отбрасывал за спину. Тяжелое дыхание заглушало чавканье пирующих червяков, пот жег глаза, но Вилкинс не позволял себе остановиться.

Когда Вилкинс дотронулся до одного червяка, его руку пронзила боль, и он почти поверил в то, что это существо каким-то образом нанесло ему ответный удар, но в этот момент его грудь разорвалась надвое.

Он попытался встать, но опрокинулся навзничь.

Преодолев немыслимую тяжесть, Вилкинс смог приподнять голову, и когда она вновь упала на траву, на его лице была улыбка: он был уверен, что видел трепещущие края сеток, потому что эфирные кролики, освобожденные, наконец ото льда, боролись с весом сеток, растений и червяков, пытаясь зацепиться за материю пространства, боролись недостаточно сильно, как Вилкинс вынужден был отметить, но, тем не менее, отважно продолжали тянуть, пока не стало ясно, что их усилий явно недостаточно, но и даже после этого они все тянули…

Вилкинс не потерял сознание. Просто он не мог пошевелиться. Но прохлада исчезла, ей на смену пришел теплый воздух, и ему было удобно лежать в траве, смотреть на небо и слушать свое сердце.