— А эти… жертвы? — продолжаю давить намеченную линию.

— Как часы, — свидетель переходит к рассмотрению второй трудовой ладони, на которой сверкает еще один золотой перстень. — На прошлой неделе, в воскресенье, как положено. Аккурат на площадке для выбивания ковров. Фамилию не скажу, больно мудреная. Со строительством связанная. Жена какого-то американского фокусника, который статую Свободы свистнул. Потом, правда, вернул.

Это уже кое-что!

Вытянув над головой удостоверение, чтобы ненароком не подстрелили, подхожу к площадке, на которой ранее граждане обычно выколачивали пыльные ковры и паласы. Сейчас от площадки не осталось и следа. Земля вымощена мраморными плитами. Расстелены красные дорожки. Рядом с кабинкой для переодевания замер военизированный почетный караул с карабинами. Неподалеку стоит работающий вертолет, неработающий военный оркестр, походная кухня с варящейся овсяной кашей и солдатская тумбочка с черным телефонным аппаратом прямой международной связи.

Подходит, чавкая иностранной жвачкой, свидетель Иванов.

— Что думаете делать, гражданин начальник? — два передних зуба у него золотые.

— Когда очередной завоз ожидается? — поднимаю с мраморных плит белую пуговицу с иностранной надписью и прячу улику в целлофановый пакет из-под утреннего батона.

— Сегодня, — дворник смотрит на золотые часы неизвестной мне швейцарской фирмы, — Ровно через час. Ловить будете, гражданин начальник?

Я не отвечаю. Свидетель, даже если он единственный, не должен знать оперативных планов. Отхожу на присмотренную ранее укромную позицию под детским грибком. Сучковатый столб с куском крашеного железа на макушке. Сажусь, прислоняясь к дереву. Сверху свисают четыре пары сапог. Нечищеных, кстати. Снимаю фуражку, вытираю лоб. Жарко.

— Ничего не получится, — свидетель пристраивается рядом, сжимая в руках метлу с дарственной надписью от мэра.

— Почему? — жарко так, что приходиться снять и китель. Жалко, на рубашке нет погон.