Ему неизменно отвечали, что рабочий день заключенных ограничен не беззубым законом о труде, а внутренним распорядком зоны, да и условия их содержания обеспечивает не какая-то частная лавочка, а все мировое сообщество, так что волноваться нет причин. Дрда не сдавался, упрямая душа, этим и привлек внимание наших кадровиков. Таким он пришел к нам в отдел — бьющий копытами землю, непримиримый в своей ненависти к Объединенному Космическому Реестру. Матка стоит на фундаменте политкорректности — никакого деления, например, на коммунистов и некоммунистов, поэтому товарищу Дрде его партийность нисколько не помешала в работе. Как и мне в свое время. Однако здесь ему в конце концов объяснили, почему объекты на Протее-2 не могут быть закрыты ни при каких условиях, и только тогда, узнав всю правду, пропустив эту горечь сквозь свое сердце, социал-демократ Дрда стал истинным оперативником — холодным, циничным, веселым. Последний раз мы с ним виделись, кажется, в Ленинграде, уже после того, как меня вышибли из Службы Контроля. Меня вышибали с треском, со снопами красивых искр, и даже заступничество Инны не помогло. Дрда, наоборот, ушел из отдела сам, посчитав, как и я, что настало время в очередной раз заменить одну жизнь другой. Он собирался ехать в эту страну добровольцем, готов был служить рядовым инспектором, и вот оказалось, что мой бывший коллега сделал здесь сказочную карьеру.

— Как тебя угораздило попасть в начальники? — спросил я его.

Он пожал плечами.

— Никто из местных семь лет назад не хотел занимать такие должности. То ли боялись, то ли из-за лени. Налоговую службу, например, тоже возглавил приезжий. Ты не представляешь, какая здесь поначалу была апатия.

— Как раз это — очень хорошо представляю, — сказал я. — Все-таки не зря я тот самый Жилов. В каком ты теперь звании?

— Штатский. Подчинен непосредственно Совету.