18
Никогда не определишь тот момент, когда невинные поглаживания становятся предвестниками страстной ласки. Да Эгин и не собирался этого делать. Рах-саванн умер в нем вместе с пробуждением чувства, столь мощного, что оно, пожалуй, смогло бы умертвить и осознание того, что отец "...назвал его Эгин".
Он шептал ей слова утешения, покрывая робкими поцелуями ее волосы, а она не протестовала. Он обнял ее и поцеловал в батистовое плечо - правда, она стала реветь еще более прочувствованно, но, по крайней мере, не сопротивлялась и не отстранялась. Затем он освободил от прядей ее мраморную, белую шею и поцеловал ее со всей нежностью, на которую вообще был способен, а она лишь благодарно хлюпнула носиком. Он вытирал ее слезы, а она лила их вновь и вновь. Соленые капельки стекали по ее лицу и падали на пол, на сундук, набитый воинственным барахлом, на горячие ладони Эгина. Он ловил эти слезы, как дети ловят капли долгожданного дождя. И он благословлял их, как земледельцы благословляют грозу, нагрянувшую после долгой засухи.
- Ты мне нравишься, Овель. Ты мне нравишься, девочка, - шептал Эгин, в упоении лаская ее тело. Но она не отвечала ему. А может, и отвечала, но разве разберешь что-нибудь, когда слезы шумят, словно дождик, а длинные влажные ресницы щекочут твою щеку.
Эгин посадил Овель себе на колени. Простыня, разумеется, уже давно была не у дел. Она валялась на полу, напоминая о затянувшейся прелюдии. Туда же отправилась и батистовая рубаха Эгина, скрывавшая скульптурную наготу Овель исс Тамай. Казалось, Овель не была смущена, а лишь прятала лицо среди прядей, чтобы не показаться распущенной. Ее ручки, маленькие белые ручки обвили шею Эгина с трогательной, доверительной нежностью, а ее губы уже отвечали поцелуем на поцелуй. Ее огромная серьга в виде клешни какого-то гада, усыпанной сапфирами, покалывала Эгина в щеку, не принося ему боли, но лишь остроту изысканной пряности. Он провел языком внутри ушной раковины своей красавицы. Пусть эта сладкая боль, боль комариного укуса повторится еще и еще.