Он вытянулся на тощем матрасишке и закрыл локтем глаза от света. Через пять минут услышал, как дверь открылась (пора бы петли смазать, так даже смазочку прикупить ни у них, ни у семейства Олафа Маркониса свободных денег нет). А если его СН завалится, Марконисы того гляди подадут на переезд в другую пука. И если им подыщут, тогда запросто могут подселить на пересменку какую-нибудь в упор несносную парочку, не приведи, из только-только выскочивших в спецы высшего разряда.

"Ох, Сигмен! - подумалось. - На кой мне не в радость то, что есть? На кой мне никак не приладиться к порядку вещей? На кой мне навязано столько от Обратника? Подсказал бы ты мне!"

А тут и Мэри опять подала голос, мостясь в кровати рядом с ним.

- Хэл, ты зря нацелился на этот небуверняк.

- Какой еще небуверняк? - сказал он, хотя отлично знал, о чем речь.

- Сон в дневной одежде.

- А что, нельзя?

- Хэл, ты же прекрасно знаешь, что нельзя, -, сказала она.

- Знать не знаю, - ответил он, убрал локоть с глаз и - и оказался в полнейшей темноте. Мэри, как предписано, ложась в постель, выключила свет.

"Ее тело, если без рубашки, на свету луны или лампы, наверное, само чуть светилось бы, - пришла мысль. - Но я же никогда его не видел, даже наполовину без рубашки не видел. Вообще женского тела не видел, кроме как на картинке, которую тот мужичок в Берлине из-под полы показывал. Я глянул, как голодный, но так страшно стало, что я ноги в руки и драпать. Так и не знаю, поймали его потом вскорости аззиты или нет, и что у них навешивают за такой жуткий антиистиннизм".

Жуткий. Однако картинка так и маячила перед глазами, как живая, словно он опять средь бела дня в Берлине. И, как живой, маячил тот мужичок, что предлагал купить. Высокий, молодой, симпатичный, блондин, плечища - во! По-исландски говорил, но с берлинским выговором.

Чуть светящаяся плоть...

Несколько минут Мэри лежала молча, только ее дыхание доносилось. И наконец подала голос: