— Милита, ты уверена, что она отсюда выйдет?

— В этом доме ее квартира. Днем она сидит здесь, а вечером идет гулять. Подождем.

— Как она выглядит, ты хоть знаешь? — А так же выглядит, как я. Молодая, красивая.

— Я думал, это страшилище вроде невесты Франкенштейна. Надо же… — Он удивился. — Кстати! Ты что, видела ее когда-нибудь?

— Не твое дело, — она обняла его за плечи и посмотрела в глаза. — Твое дело ждать и слушаться.

Ему стало жарко. В голове, в ладонях. И под рубашкой, и под брюками. Только руки как всегда струсили, а язык превратился в кляп. Она шепнула:

— Ты же обещал помочь, ни о чем не спрашивая, а?

Он кивнул. Конечно, обещал. Что за вопрос?

Тогда она вдруг догадалась:

— Слушай, если ты в сортир хочешь — вон, сбегай в парадную! Я не обижусь, честно.

Теперь уже он смотрел ей в глаза. Там была бездна понимания, бездна искреннего сочувствия, ничего похожего на насмешку, и он заржал, хлопнул ее по голым коленям, ощутил в руках желанную свободу:

— Ну, даешь! За кого ты меня принимаешь?

— А что? — Она тоже заржала, коротко, спортивно. — Зачем зря страдать? Знаю я вас, мальчиков. Терпеть не умеете. Только и умеете, что гадить, а потом на жизнь жаловаться, слабаки.

Это был непринужденный юмор, не больше.

— Бедняжка, — тихо сказал он. — Не везло тебе с мальчиками, да? — он продолжал смотреть ей в глаза. И думал, что вот сейчас… сейчас… ее полные губы так близко… Но она убрала руку с его плеча и села прямо. Зараза.

Он спросил хрипло:

— Извини, я все-таки одного не пойму. Если ты не врешь, ну насчет всего этого, то почему в милицию не пошла? Ерунду какую-то придумала. Я не отказываюсь тебе помочь, просто… — и замолчал.