Потрясенный этим внезапным открытием, Хэл сошел с конвейера. Ему хотелось поскорее убраться подальше от них от всех, хотя в душе и шевелилось смутное желание извиниться за свою внезапную ненависть. Но еще больше ему все же хотелось передушить их всех -- скопом и в розницу.

Пару шагов от самодвижки, и вот перед ним уже пластиковое крыльцо пали N30 резиденция университетской корпорации. Но и внутри здания он не почувствовал себя лучше, хотя желание извиниться перед теми, на конвейере, уже прошло: какое им дело до его настроений! Да они вообще могли не обратить внимания на предательский прилив крови к лицу!

"Все это чепуха",-- сказал он сам себе и тут же прикусил язык. Да заметили они все! Просто они сами так же, как и он, страдают от тесноты и испытывают к нему не большую симпатию, чем он к ним. Так кто осмелится бросить в него камень? Он отличался от них лишь цветом одинаково скроенной формы и эмблемой своего ранга на груди -- стопа с двумя крылышками. Единственным различием между мужчинами и женщинами было то, что женщины носили юбки до пят и сетки на волосах. Да еще некоторые по старинке прикрывали лица вуалями: как правило, то были дамы старшего поколения и консервативная молодежь. Но последнее время мода на вуали стала отмирать, хотя общественная мораль и восхваляла этот обычай и оплакивала его уход.

Хэл мимоходом здоровался со знакомыми, не останавливаясь, впрочем, для разговора. Издалека он увидел своего начальника доктора Овельгсена и замедлил шаг на тот случай, если доктору захочется с ним поговорить -- здесь он был единственным, с кем Хэлу нельзя было допустить даже намека на непочтительность, чтобы потом сильно не пожалеть об этом.

Доктор, к счастью, был чем-то занят: он издалека помахал Хэлу рукой, крикнул: "Алоха!" -- и растворился в толпе. Профессор был консерватором и до сих пор использовал жаргон своей юности.

Ярроу вздохнул с облегчением. Он вдруг понял, что ему сейчас намного легче было бы общаться с его франкоязычными друзьями по заповеднику, чем с кем бы то ни было здесь.