Хамрай не мог ручаться, что заклятие наложено лишь на них двоих — Моонлав была весьма любвеобильна, умудрилась даже к Луциферу в постель залезть… Хотя на Повелителя Тьмы вряд ли наложишь заклятие, даже Алвисиду это, наверное, было бы не под силу. Впрочем, кто знает, кто знает… Не зря же Луцифер тоже заинтересован в возрождении расчлененного бога.

Тогда, больше сотни лет назад, Хамрай ненавидел Алвисида. Не из-за заклятия, еще до того — просто потому, что Алвисида ненавидела Моонлав. Что не поделил Алвисид с остальными четырьмя богами, Хамрай не знал.

Что Хамрая не касается — то не касается.

Хотя Директорию Моонлав, вошедшую в священную книгу алголиан, писал именно он.

Иногда Хамрай считал, что Моонлав и пригрела его из-за этой директории, поскольку сама литературными талантами не обладала совершенно, а в пику Алвисиду создать свой священный текст мечтала…

Хамрай покачал головой, отгоняя неприятные мысли — перечитав через много лет эти директории, он жутко стыдился, хотя никто и не знал, что они принадлежат его перу. Да и отношение к Алвисиду у него изменилось.

Давно уже целью его жизни стало вернуть из магического небытия великого бога алголиан. Вернее, средством для достижения другой цели — снятия ненавистного заклятия с него и с шаха Фарруха Аль Балсара.

За сто с лишним лет, что прошли с момента наложения заклятия, гибели Алвисида и исчезновения остальных четверых богов неизвестно куда, шах Балсар значительно расширил свои владения. Он прямо-таки извелся без наследника. Ему все время мерещилось, что он погибнет и все завоеванное великими трудами и лишениями достанется невесть кому. Он все время изводил своего придворного чародея, старого друга и товарища по несчастью, чтобы тот нашел способ — какой угодно! — снять заклятие. И Хамрай искал, ставил бесчисленные опыты, странствовал по свету в поисках магических предметов в надежде избавить шаха — и себя, разумеется — от несчастья. Бесполезно.