— Ни хрена себе! — подпрыгнул на своем месте Росин. — Вы что, и в постель заглядывали?

— Государь над известием сим долго смеялся, — пригладил бороду опричник, — после чего сказывал, что блуд с женой таинством церковным освящен, а посему есть лишь непомерное усердие в супружеском долге. А весть про школы церковные его изрядно озаботила, после чего государь думскому боярину, князю Вольскому, Григорий Лукьяновичу, приказал школы сии за счет казны повсеместно открывать, ибо народ ему сладостно видеть просвещенным, а людям вольным и разумным для пользы государства путь к должностям воинским и подьяческим открыт быть должен.

— Исповедник! — сообразил Росин. — Наверняка он настучал. Ну, попы! Во все века они одинаковы…

В этот момент появились трое мальчишек лет по двенадцать с подносами, споро выставили на стол блюда с грушами и яблоками, резную доску с пряженцами, серебряные кубки и две пузатые бутылки из прозрачного стекла, за которым розовело полупрозрачное вино. Гость моментально забыл о разговоре, любуясь редкостным сосудом:

— Немецкое?

— Стекло? — уточнил Росин. — Стекло мое. А вино — рейнское.

Он выдернул притертую пробку, наполнил кубки, приглашающе приподнял свой:

— За встречу?

Они выпили, после чего боярский сын потянулся к пирогам, а хозяин закусил краснобоким яблоком:

— Так что, боярин Андрей, много охотников нашлось Ливонские земли воевать?

— Да нашелся кое-то, — кивнул гость. — Шуйский Петр Иванович пожелал волостников своих привести, и охотников из вольных смердов; дьяк Адашев Алексей с земель своих боярских детей привести пожелал; Зализа Семен Прокофьевич среди бояр Северной Пустоши кое-кого привести обещал; со Пскова отписали, что и среди них охотники схизматиков покарать найдутся; духовник царский Сильвестр самолично приехать и благословить на дело праведное также обещался.