– Знаешь, почему кобыла легче берут барьер, чем конь? Ей ничего не мешает… Кавалерийский юмор – ответом был кавалерийский же хохот, более похожий на лошадиное ржание.

– Твои люди, – сказал Ади, даже не спрашивая а утверждая и немного осуждая.

– Что делать… Они хорошие бойцы, – я разозлился на себя, что оправдываюсь. Но я сделал им пару знаков ручным кодом, они молча поднялись и вышли. Я пристально смотрел на него, пытаясь убедить себя, что мы с ним разные – но это было не так. Он был моих лет, моя одежда, пожалуй была бы ему в пору. Даже если считать правдой треть от слухов, получалось, что он убил за сотню людей. Я попытался прикинуть, сколько раз приходилось убивать мне – но я сбился со счета. Значит где-то рядом…

– Ты так и не сказал, что заставило тебя воскреснуть.

– Веришь ли – был бы рад остаться мертвым, но кто-то вечно претендует на мое место в мавзолее… Он осмотрелся вокруг и бросил:

– Меня не любят в этом городе… В этой стране, в этом мире, – добавил я мысленно. Но вслух сказал:

– Не волнуйся, сегодня ты мой гость.

– А что будет завтра.

– Завтра будет завтра…. Но когда наступает завтра – оно умирает, перерождается. Оно перестает быть «завтра».

Похмелье

А на следующий день было жуткое похмелье. Маленькие стекла, через которые проникал свет в комнату, запотели и, казалось, что на улице стоит жуткий туман. Перегаром разило так, что было противно, хотя за ночь я вроде бы должен был к нему привыкнуть. Хотелось пить – на подоконнике стоял кувшин с букетом. Я выбросил цветы в угол и попытался сделать глоток, но вода была теплой и вонючей и я выплюнул ее обратно в кувшин. Обернувшись, я увидел, что Ади проснулся. Перед тем, как ложиться спать, он развернул свою кровать прямо к двери, так что теперь никто не мог войти, не потревожив его. Теперь он сидел, оценивающие глядя на меня: