Его падение сопровождалось радостным хохотом гномышей и гномих, которые (как оказалось) ждали сего развеселого происшествия, притаившись за сервантом из мореного дуба.

— Все-все! — замахал им старшой. — Положительные эмоции получены! Валите-ка теперь собирать пылевых клещей!

"Положительные эмоции, — думал Илларион, лежа на паркете и рассматривая великолепную роспись на потолке: там белоснежные единороги скакали меж цветущих деревьев, над которыми раскинули крылья золотые жары-птицы. — Как раз мне их и не хватает"…

Он решил, что не станет подниматься.

А зачем? Чтоб опять попасть в какую-нибудь неприятную историю?

Илларион хмыкнул и повернулся на бок.

Увидел, как мелконоги тащат по коридору серебряные вилки и ложки.

"Ну и пусть", — вздохнул чародей и закрыл глаза.

Ему привиделась Моника. Сексуально растрепанная, в прозрачном серебристом пеньюаре; в руках она держала золотое блюдо, полное крупной, спелой клубники…

Илларион невольно всхлипнул и уронил слезу с ресниц.

— Уррра! — проревели у него над ухом.

Открыв глаза, маг увидал старшого гнома. Тот стоял как раз напротив его носа и высоко поднимал небольшую деревянную чашу, в которой мерцала горючая слеза волшебника. Чуть дальше — у упавшего кресла — кричал "ура!" и прыгал от радости весь клан мелконогов.

Илларион сел, подвернув ноги по-турецки, вытер нос и спросил:

— Это вам зачем?

— Не твое дело, верзила! — традиционно грубо ответил старшой и деловито побежал прочь из столовой.

За ним, как утята за уткой, потянулись все остальные.

Один из гномов задержался. Чтоб подарить Иллариону очередной презрительный взгляд и реплику:

— А жрёшь ты, наверно, много…

Уже вечерело, когда крутой маг Илларион возвращался с моря. Сегодня он плавал по Адриатике больше, чем обычно. Даже Пелопоннес обогнул и в Эгейское море наведался. Там как раз штормило, и волшебник знатно покачался на волнах с тамошними русалками и немного снял стресс.