Полосатое перо тоже на минуту задумалось, а потом решительно вымарало попавшую в немилость строчку.

Над альтернативой забракованному Илларион размышлял довольно долго. Но ничего такого не умыслил, а потому решил отложить написание поэмы на вечер, и закрыл глаза, чтоб вздремнуть. После объемной умственной работы мозги требовали отдыха и сна.

Перо и бумага исчезли.

Стало тихо-тихо — даже ветер перестал шуршать листьями деревьев и кустов.

Только чайки покрикивали где-то над белыми скалами, да жужжал толстый шмель над тарелкой с апельсинами…

Шмель и чайки не зря старались — их звуки были угодны релаксирующему Иллариону: магу под них слаще дремалось. А все остальное затихло именно потому, что мешало чародею спать…

— Ай! Ай! — испуганный писк Моники разнесся по поместью. — Господи! Опяа-ать! Это невозможно!

Всемогущий маг Илларион слишком резко был выдернут из своего сна, поэтому, подхватившись из положения «лежа» в положение «сидя», кувырнулся из гамака на мраморный пол. Больно ушибся животом и коленками и разбил нос.

— Мама мия! — возопил Илларион, встав на четвереньки и воззрившись на пятно крови, что осталось на голубой плите. — Давненько я так не отгребал от мира…

Он поднялся, подтянул шелковые пижамные штаны, сползшие с пояса на бедра, и щелкнул пальцами, врачуя страдающий нос. Кровь пропала, боль пропала, но настроение не особо поправилось.

Как раз мимо прошествовала Моника, топая синими сапогами по голубому мрамору и размахивая руками, как некий бравый гвардеец.

— Даже не пытайся меня уговаривать! — заявила она, сверкнув глазами в сторону мага. — Я уезжаю к маме!

— Моня! — с мольбой в голосе воззвал Илларион.