– Я решил кратенько записать, – толковал свое Ибраил, – что произошло с нами за последние месяцы, объяснить, как, собственно, эта книга попала ко мне, но… – Он поднял палец и всмотрелся в Трола, словно именно там искал объяснение всему, что говорил. – Стоило мне увлечься, совсем немного, как вдруг… Вот, взгляните.

С последним словом Ибраил разложил книгу Ублы, которую до этого прижимал левой рукой к груди, словно ребенка, прямо на обеденном столе, чуть не попав в сочное мясо, политое уксусным соусом, и опрокинув один из пяти подсвечников.

– Что мы должны увидеть? – спросил Крохан.

– Сначала я писал своим почерком, – пояснил Ибраил. – Но вот тут… все начинается совсем по-другому. И на старом фойском, что удивительно!

– Почему удивительно? – спросил Трол.

– Старофойского для записей я не употреблял уже лет триста, – пояснил Ибраил. – Пользовался вендийским, квантумом или дериб.

– Ну и что? – снова спросил Крохан. – Задумался и перешел на другой язык. Я, правда, так не сумел бы, но для вас, полиглотов…

– Это не просто старофойский. Это каллиграфика, редчайший и очень сложный по смысловым значениям рисунок иероглифов, – не выдержал Ибраил. – Это язык высокой магии, если хотите, запредельной для моего уровня.

– Тихо, – попросил его Трол и, быстро, незаметно поворачивая голову, осмотрел зал темноватой, почти пустой гостиницы, где они остановились. Люди в зале ужинали, пили вино, тихонько переговаривались, никто, кажется, не обращал внимание на путников, которые только сегодня явились издалека в славный город Панону.

Гостиница, к счастью, находилась в довольно зажиточном районе, и потому тут было не принято слишком приглядываться к ужинающим постояльцам, как и тревожить их по пустякам. Иначе можно было бы не набрать и тех редких гостей, которые здесь все-таки появлялись: купцов и арматоров, торговых агентов и страховщиков ответственных грузов – словом, той публики, которая не любит, когда ее слишком уж внимательно рассматривают и прислушиваются к беседам.