— Здесь я живу, — кивает на шиферную крышу Дьяков, которого я встретил у дома, — а вот там мой кабинет, — он приглашает меня в избенку. — С тридцать шестого года служит…

Сначала — прихожка, ровно половину которой занимает печь с плитой, потом — «полезная площадь»: шагов пять в длину, три — в ширину; перегородка делит комнатку надвое. Хозяин, коренастый, порывистый, до краев заполняет все свободное пространство.

Основная часть избы отдана столам, шкафам, книгам, газетам, журналам, рулонам миллиметровки, каким-то зачехленным приборам, разнообразным фотопринадлежностям, включая громоздкий фотоувеличитель… Во второй клетушке чудом уместилась еще и кровать. Или, лучше сказать, койка. Типа солдатской.

— Часто до глубокой ночи приходится работать, так, чтобы семью не беспокоить, здесь и сосну…

Я интересуюсь, как ему удалось с такой поражающей точностью предсказать «Инес», на чем строил он свой прогноз?

— На чем? — он стремительно пересекает из конца в конец все свободное пространство. — На чем, спрашиваете? На крамоле…

Останавливается надо мной, похожий на лыжника, готового низринуться с неведомого трамплина в упругую пустоту. Но так как ни лыж, ни трамплина в наличии не имеется, вся нерастраченная энергия обрушивается на меня.

— «Инес», «Ида», «Эмма», «Шерли», «Бесс» и все другие предсказанные мною ураганы — сплошная крамола, одна крамола и ничего больше, подпольный авантюризм одичавшего в тайге старика…

Вести разговор с ним трудно: перенасыщенный полемическим задором, болью давних и недавних обид, невероятным количеством самых разнообразных знаний, он то и дело пускается в непредвиденные экскурсы, наша беседа — не равнинная река, а горный поток, бурлящий, разбрызгивающийся.