Только взгляд не меняется.

Он вообще как будто с другого лица: внимательно-острый, насмешливый, самую малость уставший. Не горлопанский взгляд.

— Так как вам понравились мои песни?

— Хорошие песни. — И Фантин выкладывает на стол монетку: если хорошие, значит, нужно заплатить. Знаем, знаем, для чего задаются подобные вопросы! — Что-нибудь еще?

— Да, — говорит музыкант. И проводит рукой по глазам, как будто притомился петь-играть и хочет снять с лица усталость.

А выходит — вместе с нею лицо снимает: то, верхнее, музыкантово.

Теперешние же его черты вполне однозначны, никакой тебе туманности, никакой изменчивости. Строгий взгляд, бородка клинышком, на лбу складки — видать, от раздумий тяжких.

«Ну, попа-ал», — и Лезвие Монеты мысленно костерит и себя, и Рубэра, и сынишку его, больно грамотного, а прежде всего — этого вот, псевдо-musicus'а.

А на самом деле — законника-magus'a. Чародея, по-простонародному.

— Да, кое-что еще, — говорит Фантину магус. — Зря, что ли, я тебя в «Сапог» вызвал? А денежку спрячь. Пригодится еще.

3

«И никуда же не денешься!» — с тоской думает Фантин.

Рядом псевдо-musicus невозмутимо жует каштановый оладушек, обильно политый чесночным соусом. Проголодался, наверное, целый день на струнах бренча да за Фантином приглядывая.

Теперь задал вопрос и ждет ответа, и жрет заодно, чтоб время не терять.

А что отвечать-то?

Ну, слыхал Фантин про ограбление, слыхал! (Это каким надо быть глухарем, чтобы жить в Альяссо и не слышать?!) А что именно хочет узнать магус? Фантин к чистке Леандровой виллы отношения не имеет, у него и свидетели есть, которые подтвердят, что той ночью он безвылазно сидел вот как раз в «Стоптанном сапоге».