Джелвин принялся менять компрессы.

– Где брат Тук?

Джелвин бросил бинт и разрыдался.

– Его… как других… мы больше не увидим. Прерывистым голосом он рассказал то немногое, что знал.

Это обрушилось гибельно и мгновенно, как и все кошмары, которые ныне составляют наше существование.

Он был внизу – проверял смазку в моторе, – когда с палубы донеслись крики и стоны. Прибежав, он увидел, как Стевен ожесточенно борется, но с кем?… его окружала и сжимала гибкая, шаровидная, серебристая масса. Кожаный ремешок и парусные иглы валялись около грот–мачты, но брат Тук исчез – только с фала бакборта стекала кровь.

Я лежал без сознания. Вот и все, что он знает.

– Когда Стевен очнется, может он побольше расскажет, – вяло предположил я.

– Очнется? – горько усмехнулся Джелвин. – У него перемолоты суставы и внутренние органы. Это в буквальном смысле мешок костей. Он еще может дышать, благодаря своей мощной конституции, но, по сути, он мертв, как все остальные.

Мы оставили шхуну блуждать по прихоти ветра и волн. При уменьшенной парусности она явно проигрывала в скорости. Джелвин помолчал, потом проговорил, как бы рассуждая вслух:

– Опасность нам грозит главным образом на палубе.

Вечером мы заперлись в моей каюте.

Стевен дышал хрипло и трудно: окрашенная кровью слюна обильно текла и приходилось все время ее вытирать. Я повернулся к Джелвину.

– Спать, пожалуй, нам не придется.

– Какое там!

Судно умеренно качало. Несмотря на духоту, мы задраили иллюминаторы.

К двум часам утра меня одолела непобедимая дремота. В тяжелом отупении сверлящие, судорожные мысли расползлись вялым кошмаром. И, тем не менее, я мгновенно пришел в себя.

Джелвин даже не прикорнул. На его лице застыла мучительная гримаса – он пристально смотрел в потолок. Наконец, прошептал:

– Ходят на палубе. Я схватил карабин.

– К чему? Сидите спокойно… о, Господи!