– Ну, ты иди. Я тоже пойду, займусь делом. Мне надо в «Марте» посидеть, на следующей станции она по моей теме работать будет. Ты сюда с собой приемник не брал?

– Нет.

– Жаль. Ну да ладно; схожу к себе. Все под музыку веселее будет. Знаешь, совсем не могу в тишине. Нужно, чтобы фон был. Ну иди, иди, все равно тебя уже нет.

– Я буду вечером, – сказал Аракелов.

– Ты же устанешь как бес.

– Все равно. Вечером я буду. А сейчас в самом деле пойду.

В холле перед кают-компанией сидели вертолетчик Жорка Ставраки, Генрих и двое ребят из палубной команды. Когда Аракелов поравнялся с ними, Жорка приветственно помахал рукой:

– Везет же тебе, дух! Нырнешь сейчас – и еще три дня к отпуску набежит… Нам бы так, простым смертным…

Аракелов остановился.

– Ну, давай поменяемся. Я здесь за тебя потреплюсь, а ты за меня вниз сходи, ладно?

– Ха, кто меня пустит? Я бы и рад… – Жорка развел руками. – Да и вообще не люблю я этого – темно и сыро. Летать рожденный нырять не может!

– Летать? – Генрих могучей дланью шлепнул Жорку между лопаток. – Порхатель ты, ясно? – И, обращаясь к Аракелову, спросил: – Заглянешь вечером?

Аракелов рассмеялся.

– Постараюсь, – пообещал он. – Но ручаться не могу.

Он сделал Жорке ручкой и сбежал по трапу вниз, в «чистилище».

«Чистилищем» его называли не зря. Потому что прежде всего Аракелова в течение получаса чистили всеми известными современной медицине способами, в том числе и весьма далекими от эстетики. Потом он ел горьковато-солоноватый баролит, чувствуя, как все внутренности наполняются чем-то упругим, пухнущим и тяжелеют. Казалось, больше нельзя проглотить ни грамма, но надо было съесть еще как минимум полкило, и он глотал, морщась, с трудом подавляя тошноту, глотал, потому что знал: каждый – нет, один-единственный несъеденный сейчас грамм там, внизу, обретет имя «смерть».