К полуночи в баржинской квартире царил настоящий шабаш.

В спальне Гиго отплясывал с Зойкой нечто лихое. Озол с пеной у рта спорил о чем-то с Германом; судя по доносящимся обрывкам фраз — об йоге, которая была больным местом Озола и фигурировала чуть ли не во всех его рассказах. Лешка, Зимин и Боря-бис тоже спорили, но тихо, вполголоса, рисуя что-то на салфетке, — это Лешка собирался «ни о чем не думать»!

Баржин распахнул окно: в комнате было накурено. С улицы хлынул поток сырого и холодного воздуха. Баржин с наслаждением вдохнул его. «Устал, — подумал он. — Устал. И хочу спать». Он собрался было выйти в кухню, погасить свет и посидеть там в одиночестве, когда раздался звонок.

Странно… Больше Баржин никого не ждал.

На пороге стоял Старик. А рядом незнакомый пожилой человек, чем-то его напоминающий, — такой же высокий и тощий, с узким лицом и тяжелым подбородком.

— Принимаете гостей, Борис Вениаминович? — спросил Старик.

Баржин отступил, жестом приглашая их войти.

— А это мой подарок к вашему юбилею, — сказал Старик. — Феликс Максимилианович Райновский, прошу любить и жаловать. Только что прилетел из Москвы, потому мы с ним и задержались несколько.

Райновский!

Баржин взглянул на Старика.

Но тот был абсолютно серьезен.

Только где-то в углах глаз… Хотя нет, это были просто морщинки.

— Очень рад. — Баржин пожал руку Райновскому и распахнул дверь в комнату. — Прошу!

При виде Старика все вскочили.

Из спальни высунулись Зойка и Гиго. Увидев Райновского, Гиго прямо-таки ошалел.

— Феликс Максимилианович! Вырвались-таки?

— Кто устоит перед натиском Чехашвили? — сказал Старик.

— Штрафную им! — потребовал Озол.

— Можно, — согласился Райновский. — Сыро как-то у вас в Ленинграде. Так что с удовольствием…

— Это что за фокусы? — шепотом спросил Баржин у Гиго.