Оглушительно грянул звонок радиовызова, и у меня от неожиданности едва не выскочило сердце. Придерживаясь за пульт, я подобрался к рации и включил прием. Ребеночек все плакал.

- Ну, как у тебя дела? - осведомился Вадик.

- Никак, - сказал я.

- Ничего не придумал?

- Ничего, - сказал я. Я поймал себя на том, что прикрываю микрофон рукой.

- Что-то тебя плохо слышно, - сказал Вадик. - Так что же ты думаешь делать?

- Как-нибудь, - пробормотал я, плохо соображая, что говорю. Ребенок продолжал плакать. Теперь он плакал тише, но все так же явственно.

- Ты что это, Стась? - озабоченно сказал Вадик. - Я тебя разбудил, что ли?

Больше всего мне хотелось сказать: "Слушай, Вадька, у меня здесь все время плачет какой-то ребенок. Что мне делать?" Однако у меня хватило ума сообразить, как это может быть воспринято. Поэтому я откашлялся и сказал:

- Ты знаешь, я с тобой через часок свяжусь. Здесь у меня кое-что наклевывается, но я еще не вполне уверен...

- Ла-а-адно, - озадаченно протянул Вадик и отключился.

Я еще немного постоял у рации, затем вернулся к своему пульту. Ребенок несколько раз всхлипнул и затих. А Том опять стоял. Опять этот испорченный сундук остановился. И Джек с Рексом тоже стояли. Я изо всех сил ткнул пальцем в клавишу контрольного вызова. Никакого эффекта. Мне захотелось заплакать самому, но тут я сообразил, что система выключена. Я же ее и выключил два часа назад, когда взялся за программу. Ну и работничек из меня теперь! Может быть, сообщить на базу и попросить приготовить замену? Обидно-то как, елки-палки... Я поймал себя на том, что в страшном напряжении жду, когда все это начнется снова. И я понял, что если останусь здесь, в рубке, то буду прислушиваться и прислушиваться, ничего не смогу делать, только прислушиваться, и я, конечно, услышу, я здесь такое услышу!..