Тихо кругом. Далеко разносятся людские голоса в ночной тишине. До самых гор.

– … утром снова доить?

– А как же. Мирх уедет, а когда потом вернется? Так чего коровам маяться? Заболеют же.

– Там уже не я приеду. Пошлю кого-нибудь. Стар уж я каждый день разъезжать.

– Пусть бабы приезжают. Сестра моя.

– Сами управимся. В деревне тоже делов хватает. Сыр кому-то надо делать, масло взбивать. Хлеб, какой-никакой, а тоже бы надо подобрать до колоска. Солому…

– Какой там нынче хлеб. Одно название.

– Да уж.

– Ведь скиснет молоко-то по жаре-то!

– А ты не каркай, не скиснет.

– Давайте спать.

– Отоспимся, когда костлявая придет.

– Долго ждать.

– Кому долго, а кому – два часка, да и доска.

– Ну, понесло старого!

– Ты не встревай. Доживешь до моих годов, станешь дедом дедов, вырастишь сорок внучат, будешь тогда кричать… Лучше послушай, как в старые времена духов нечистых гнали.

– Сто раз уже слышали.

– Сто раз слышал, что месяц вышел. А белый день – брехня, дребедень. Ты молодой, а я с бородой. Борода негуста, голова пуста…

– Какая ж у тебя борода?

– Моя борода растет не туда. Волос недолог, зато голос звонок, ума палата, что еще надо?

– Где ты так ловко говорить-то научился, старый?

– Прибаутка, что утка, пройдешь – вспугнешь. В небо метнется, с языка сорвется.

– Ну, давайте наконец спать!

– Ляжешь рано, проспишь барана. Проснешься чуть свет – найдешь обед.

– Тьфу! Как хотите, а я укладываюсь. Ноги уже не держат.

– Ноги, что боги – каши не просят, по миру носят…

Старый Мирх так и сыпал прибаутками.

– Сказочник! – пробурчал свернувшийся калачиком Харим, ворочаясь на твердой земле, устраиваясь поудобней в ямке возле тележного колеса. Через минуту он уже спал, не слыша разговорившегося старика. Молчаливый Рахель устроился рядом с товарищем, лег на спину, заложив руки за голову и разглядывая рисунки созвездий.