Сиделка подошла к постели, поправила перину.

- Но я же сказала вам, и оба доктора подтвердили - это случилось бы так или иначе. Право, незачем без конца бередить себя такими мыслями. Разрешите, я вам тоже дам успокоительного.

- Не нужно мне успокоительного.

- Знаете, милочка, уж простите, но вы ведете себя, как ребенок. Горе, естественно, но так убиваться по усопшему - последнее, что ваш батюшка мог бы пожелать. Для него все уже кончено. Он почивает с миром.

- Вам-то откуда известно, что с миром? - взорвалась Шейла. - А вдруг он в эту самую минуту астральным телом кружит возле нас и в бешенстве от того, что пришлось расстаться с жизнью, говорит мне: "Эта чертова сиделка обкормила меня пилюлями".

Фу, подумала она, я вовсе так не считаю: люди слишком ранимы, слишком обнажены. Выбитая из своей обычной профессиональной невозмутимости, чувствуя себя в домашнем халате не на высоте и разом упав в собственных глазах, бедняжка пролепетала дрожащим голосом:

- Как можно быть такой жестокой. Вы прекрасно знаете - я ничего подобного не сделала!

Шейла мгновенно спрыгнула с кровати, обняла сиделку за плечи.

- Простите меня, - взмолилась она. - Конечно, знаю. Отец был вами очень доволен. Вы превосходно за ним ухаживали. Я совсем другое хотела сказать. Она остановилась, мысленно подыскивая хоть какое-то объяснение. - Я хотела сказать, что нам ничего не известно о том, что происходит с человеком после смерти. Может, все, кто умер за день, ждут своей очереди у ворот Святого Петра, а может, толпятся в каком-нибудь ужасном чистилище вроде ночного клуба - и праведники, и грешники, осужденные гореть в аду, - а может, парят в тумане, пока он не рассеется и все кругом прояснится. Хорошо, я приму таблетку, и вы тоже, и утром обе встанем со свежей головой. И пожалуйста, забудьте, что я вам наговорила.

Беда, конечно, в том, подумала Шейла, приняв таблетки и вновь улегшись в постель, что слова наносят раны, а раны оставляют рубцы.