– Папа, я твоя дочь.

– Ты моя дочь? – теряется психопат.

– Да, меня зовут Эммануэль.

– Эммануэль?!

– Да.

– Ты моя Эммануэль!

– Да.

– Тогда беги, беги! Быстрее, пока вода не наполнила ванну…

Назимов, шатаясь встает с четверенек на ноги, и шагнув к постели, срывает с девочки одеяло. Эммануэль туго обмотана веревкой, как гусеница – паутиной. Трясясь от вожделения, любящий отец, зажмурив глаза чтобы не видеть девочку, вслепую разрезает веревку на груди. Затем, перевернув на животик, так же вслепую нашаривает узлы на руках и режет лезвием тугую темноту.

Отца колотила мелкая дрожь, по лицу колесами катились крупные капли пота: он еще никогда и никому в жизни не помогал избежать смерти.

Он даже пытается разжать руку, чтобы нож выпал на пол, но рука не подчинилась.

Шатаясь от слабости, девочка спустила ноги на пол, но встать не смогла и, опустившись на колени, держась за пол руками, пошла к входной двери, волоча за собой ноги.

С ножом в руке Назимов снова встал на четвереньки, следуя рядом, шум воды в ушах нарастал.

Боже!

Двумя червяками они проползли мимо открытой двери в ванную комнату, где гневно и шумно хлестала из крана струя белой воды.

О! Пока девочка уперлась в дверь и, уцепившись за обивку, стала подниматься вверх, к дверной ручке, Назимов стоял на четвереньках у стены и, заткнув уши пальцами, вращая их с такой силой, что ушные раковины окрасились кровью от кожицы, содранной ногтями. …Вот девочка ухватилась за дверную ручку и нашарила колесико на замке. Осталось повернуть его вправо, и она свободна… хорошо, Эммануэль, хорошо. Назимов, рыча, начинает грызть обивку, находит губами отставший гвоздь и впивается в шляпку зубами: он пытается не видеть жертву – сейчас она встанет в полный рост, привстанет на цыпочках, край платьица поднимется, оголяя голые ножки Эммануэль.

Рот Назимова полон взмыленной пены безумия.