- Мастер, - повторила она с моей интонацией и почему-то встревоженно. По ее лобику прошла морщинка раздумия.

Неожиданно она резко вздрогнула, как будто вспомнила что-то страшное. Это был тот самый излюбленный момент следователя, когда подозреваемого можно брать голыми руками. Любой преступник не допроса боится, не заключения, не пыток и даже не казни - больше своего преступления и наказания за него он боится себя!

- Говори! - я ее схватил сзади за шею, как котенка, и заглянул ей в упор в глаза.

То, что я увидел на блестящей пленке ее непроницаемо-черных зрачков, меня сильно озадачило: вспышка озарения, оранжевые искры, черная дуга... и все.

- Трамвай, - пролепетала она.

- Номер! - рявкнул я.

- Аннушка, - покорно ответила она.

- Номер, дура, говори!

- Это номер такой, - посмотрела она на меня с сожалением. - Прости меня, что я такая недотепа. Мне стыдно, что ты со мной так мучаешься...

Я отпустил ее. До меня, наконец, дошло (не такой уж я идиот, как это принято считать среди местных гуманитариев): ей вспомнился трамвай, который отрезал голову Берлиозу. Ну, правильно: Мастер, "Мастер и Маргарита", Чистые пруды, трамвай... Не так все и сложно.

- Мне кажется, что в прошлой жизни я была трамваем, сказала она. - Ты хочешь быть моим вагоновожатым?

- Кончай этот базар, - не вытерпел я ее глупостей, или я тебя застрелю при попытке к бегству!

- Ты такой добрый, - нежно прислонилась она щекой к моему плечу. - Зачем ты хочешь казаться злым? Ты считаешь, что добрые всегда несчастны?

С чего она взяла, что я добрый?! Я не знал, что ответить. Это было слишком сложно. Даже для писателей. Не говоря уже о работниках органов.

- Я - офицер, - наконец, сказал я ей. - Если бы не такие, как я, вопрос о счастье для разных там "добреньких" не стоял бы. Их просто бы не было. Их бы съели более зубастые. Их бы просто физически уничтожили. Как класс. Как вид. Как понятие. Ты знаешь, на чьи деньги существовал Булгаков в последние годы жизни?