Обе фигуры неподвижны. Одна в своей отрешенности походит на каменную статую — холодную, как белый мрамор, из которого высечен ее трон. Застывший взгляд кукольных глаз лишен жизни, словно душа покинула это молодое тело, скрытое белыми одеждами, и не смогла найти дорогу назад. Руки лежат на коленях, как две мертвые птицы. Кажется, эта фигура уже много лет не меняет позы. Лишь по редкому, едва заметному колебанию груди видно, что она дышит.

Рядом сидит некто, ростом на голову выше самого высокого смертного. Впрочем, ничего человеческого в нем нет. Бледное лицо, когда-то сияющее, состарилось за прошедшие века и теперь выглядит таким твердым и острым, что напоминает вершину старого утеса. В нем еще сохранилась пугающая красота — опасная, как надвигающийся шторм. Ты чувствуешь, что его глаза должны быть беспредельно мудрыми, ясными и глубокими, как ночное небо. Но они скрыты повязкой, стянутой узлом на затылке и спрятанной в длинных, отливающих серебром волосах.

Это Иннир, слепой король. Но слепота поразила не только его: не многие из смертных видели Иннира, и никто не может взглянуть на короля наяву, а не во сне.

Повелитель сумеречного племени поднимает руку. Глубокая тишина, царившая в зале, становится еще глубже. Иннир говорит шепотом, но все слышат каждое слово.

— Принесите ребенка.

Четыре фигуры в капюшонах, похожие на людей, выносят из-за тронных кресел нечто вроде люльки и ставят ее у ног короля. Там лежит свернувшийся калачиком ребенок — на первый взгляд человеческое дитя. Волосы соломенного цвета колечками обрамляют спящее личико. Король склоняется над люлькой, будто вопреки слепоте хочет рассмотреть малыша и запомнить черты его лица. Из складок своих серых одежд — некогда роскошных, а теперь пыльных и обветшалых, как зеркала в зале, — он достает маленький мешочек с длинным черным шнурком, в каких смертные носят талисманы или лекарственные травы. Осторожными движениями длинных пальцев Иннир надевает мешочек на шею мальчика и прячет его на груди малыша, под грубой рубашкой. При этом король все время то ли бормочет, то ли поет едва слышным голосом. Последние слова он произносит внятно: