Венецианская биеннале проводилась в нескольких переходящих друг в друга павильонах, так что посетители бродили по длинной череде полутемных комнат, выискивая видеоинсталляции, внезапно с треском возникающие в неожиданных углах. Лица, проецируемые на виниловые шары, то расширялись, то стягивались, то визжали, то хихикали. На экранах распускались и увядали цветы. Несся поток транспорта в Токио, угрожающий и вызывающий клаустрофобию.

Когда Шайлер с Оливером только-только добрались до Венеции, девушку переполняла неистовая, почти болезненная энергия. Но по мере того, как становилось ясно, что отыскать в Венеции ее деда далеко не так легко, как казалось, энтузиазм ее слабел. Шайлер не располагала ничем, кроме имени деда. Она даже не знала, как тот выглядит. Старый он на вид или молодой? Бабушка сказала, что ее Лоуренс был изгнанником, покинувшим сообщество Голубой крови. А вдруг годы изоляции привели его к безумию? Или, хуже того, его больше нет в живых? Вдруг и до него добрался кто-то из Серебряной крови? Но теперь, увидев комнату профессора, Шайлер преисполнилась все той же яростной надеждой, что и сразу по прибытии.

«Он здесь. Он жив. Я это чувствую».

Шайлер переходила из комнаты в комнату, оглядывая темные места в поисках знака, какого-то намека, что привел бы ее к дедушке. Большая часть выставленных произведений она сочла любопытными, хотя временами и чересчур вычурными, с некоторой долей претенциозности. Что означает, например, женщина, снова и снова поливающая все то же растение? И вообще означает ли это хоть что-нибудь? Шайлер пришло в голову, что она сама похожа на эту женщину, пойманную в ловушку сизифова труда.