До земли. И вставляет он в нее клин. Бери, говорит, в щепоть и тащи. Я вцепился, а он, зараза, не идет. Ладно, отец говорит, когда потянешь - позовешь. Неделю бился - позвал. Он поглядел - и глубже вбил. И ушел. Молча. А когда усы у меня пробиваться стали - я отца позвал и клин его до земли всадил. Сверху еле-еле оставил, только чтоб ухватиться. Рванул - и в кусты забросил. Заплакал отец, обнял меня, потом топор расчехлил и муравья на пень бросил. Руби, говорит, ему голову. Срубишь - позовешь. И ушел. Такой у меня отец был. Умирал - меч передал: старый меч, дедовский - сейчас не куют, топоры все больше... Ты, говорит, теперь мастер. Спокойно, мол, ухожу. И ушел.

- Мастер плохому не научит, - задумчиво сказал собеседник.

Он посидел молча, обдумывая эту мысль.

- Хороший парень, - сказал он. - Жаль, неродной... Силы много, дурной силы, но - ничего, хороший. Мечу учу, топору, пальцы ставлю. Чему учу хорошему?

- Мастер не учит плохому, - повторил собеседник. - Мастер не учит хорошему. Мастер - учит. И не может иначе.

Он встал и направился к выходу. Уже в дверях его догнал вопрос.

- Четвертование, - спросил собеседник, - это очень больно?

- Нет, - твердо ответил он. - Не больно.

Толпа затаила дыхание. Он взмахнул топором. Потом нагнулся и поднял с помоста откатившуюся голову, бережно сжимая обеими руками побелевшие щеки и заглядывая в остановившиеся глаза.

Радость была в них, покой и вечность, спокойная умиротворенная вечность.

- Ну как? - тихо спросил мастер собеседника.

К ним уже бежали очнувшиеся стражники.

Древесина столба царапала оголенную спину, и веревки туго стягивали изрезанные руки. В углу помоста грузно лежала знакомая колода, и топор в ней; и меч. Зачем - оба? Раз столб, значит - меч, по стоячему. Только кто возьмется? Снять голову стоячему, да при людях, это уметь надо...

Он не хотел, чтобы это был длиннорукий.

Сутулая коренастая фигура в пунцовом капюшоне выглядела на удивление знакомой, и он всматривался в уверенные движения; всматривался до рези под веками.