Опять учитель прочел мои мысли — те, что относительно способностей. Вздохнув, я вынула из ушей новые и очень модные серьги, бросила их на пол и мысленно с ними попрощалась. Вовремя. Матерчатая туфля учителя оставила от них не поддающийся восстановлению мелкий прах.

— Вымети, — брезгливо бросил учитель.

Я достала метелку из птичьих перьев и старательно исполнила приказ. Что ж, сама виновата. Служенье муз не терпит суеты, а служение мудрости ветров и водных потоков — глупости и самонадеянности. Ну и суеты, конечно, тоже.

— Сядь, — приказал учитель Ван То несколько смягченным тоном. — Успокой сердце, раскрой внимание.

— Да, учитель.

Пустые глазницы учителя изучающе уставились на меня. К этому я за годы обучения постаралась привыкнуть в первую очередь. Учитель Ван То был слеп — в своей прошлой жизни он каким-то образом перешел дорогу одной из вездесущих, всеведущих и всемогущих гонконгских «Триад». Но отсутствие глаз вовсе не мешало учителю сказать, в каком наряде (вплоть до цвета и фактуры ткани) я явилась на занятие. Или — допустим — что я нацепила серьги, которые, как и прочие украшения, учитель Ван То считал сущим наказанием для человека, постигающего управление Пятистихийностью. Иногда учитель представлялся мне окном, сквозь которое беспрепятственно лился как свет, так и тьма, как цвет, так и бесцветность...

— Назови мне пять Счастливых Даров Неба. — Лицо учителя было бесстрастно.

— Здоровье, долголетие, добродетель, богатство и тихая кончина от старости, — выпаливаю я. Меня посреди ночи разбуди и начни экзаменовать — все скажу, ничего не утаю.

— Хорошо. — Учитель позволяет себе кивнуть. — Пять Вечных Добродетелей?..

— Человеколюбие, справедливость, вежливость, мудрость... Я забыла, как на диалекте будет «fidelity»

Он ворчливо произнес необходимое слово и прибавил:

— Ты находишься здесь достаточно долго, Европейка, чтобы выучить хунаньский диалект! За тебя говорит твоя леность. Каждое утро я спрашиваю себя: чего ради взялся тебя учить?