Горыныч, не зная, что сказать, многозначительно покачал головой, мол, вот она, судьба непредсказанная.

— Так ты знаешь, кто этот мальчишка был?

Горыныч пожал плечами.

— Ты и был, Горыныч, — курчавый достал ломтик лимона и встряхнул фужер, на дне которого завертелся истаявший кусочек льда.

— Не обижайтесь, Сидоров, — дружелюбно сказал Горыныч. — Я теперь, кажется, вспомнил.

— Я не обижаюсь, — ответил сокурсник. — Я ж понимаю, что для тебя это — так, эпизод. Я потом за тобой следил, и не один я, Горыныча все знали и уважали. Говорили, вот это будет теоретик. Потому никто не удивился, когда твою дипломную на кандидатскую выдвинули. Ну, думаю, прогремит, Горыныч, по всей стране. Куда же ты пропал после университета? Я все журналы первое время просматривал, искал твои работы. Ничего не нашел. Я уже грешным делом, извини, похоронил тебя, думаю, помер мужик, раз его не слышно. А он вот где, в нашем болоте. Как же так?

— Так сложились обстоятельства.

— Ты что же, науку бросил? — не унимался Сидоров.

— Можно сказать и так, — жалко улыбнувшись, согласился Горыныч.

— Да-а, жизнь — непредсказуемая штука. Знаешь, Горыныч, я одну вещь для себя открыл. Потом уже, много позже. Я ведь по своей детской наивности как раньше думал: если ты человек толковый и работящий, то и претендуй на первую роль в жизни. А пожил немного и понял, ни фига подобного, смотришь, был человек дурак дураком, лыка не вязал, ходил, другим в рот заглядывал, а теперь уж докторишка, да еще заведующий сектором каким-нибудь, а то и в академики метит. Отчего это так, Горыныч, происходит? Почему толковые люди в дерьме оказываются, а? Так вот я тебе скажу, это оттого, что все мы бальтазаровский зачет в свое время сдали, — Сидоров наклонил свою курчавую голову и Горыныч заметил на темечке у него раннюю плешь.