- Николай! - громко сказал Юрий Петрович. - Николай!

Он сжал его запястье, пытаясь найти пульс.

- Брадикардия... Маску! Атропин!

Через красную резиновую маску он вдыхал в легкие Николая свой воздух, а руками нажимал на грудь. Сестра вводила в вену прозрачные растворы и время от времени прислоняла фонендоскоп к ребрам Николая, слушала.

Николай не видел ни сестер, суетящихся рядом, ни врача, нажимающего на его грудь, словно бы изгоняющего смерть из тела. В это время он летел по черной суживающейся воронке, и не было сил вырваться оттуда, и не было времени, чтобы понять - в конце ждет смерть.

Но впереди засветилось, воронка расширилась, и его вынесло в светлую комнату. Движение замедлилось, Николай открыл глаза и увидел Юрия Петровича, склонившегося над ним. Лицо у него было потное, волосы прилипли ко лбу.

- Что ты чувствовал? - спросил Юрий Петрович.

- Я летал, - сказал Николай. - И знаете, о чем я подумал? Что смерть не приходит к нам сама, а люди летят ей навстречу.

- Ты не думай об этом. У тебя еще крылья коротки, чтобы так летать.

И потом добавил:

- Ты молодец, Николай. Ты здорово борешься. До последнего.

- Это не я. Я просто лежу и смотрю, как что-то умирает во мне. А я посторонний, гляжу, как в театре. Когда на сцене кто-нибудь умирает, я освещаю его прожектором, ярко, а потом медленно увожу луч в сторону и человек остается в темноте, но не сразу, а постепенно. Так и сейчас: я просто гляжу, как свет покидает мое тело.

- В театре только игра, а здесь...

- В театре тоже настоящее. Когда актер умирает, я верю в его смерть. Иначе это уже не театр... У меня работа очень важная. Я окрашиваю жизнь во все цвета. От моей воли зависит: быть миру розовым или фиолетовым. И кого высветить в первую очередь, а кого - только краешком луча.

- Ты почти что Бог. Не считая режиссера.

- Да, и того, кто придумал все это. Иногда я спрашиваю себя: кто придумал меня, кто освещает меня, кто заставляет меня жить так, а не иначе.