При этом для владельца он представляет опасность не более, чем кусок сыра. Но все же при необходимости его можно заставить произвести выстрел за счет двойного ударно-спускового механизма простым нажатием на спусковой крючок. И Уити был уже готов это сделать, даже еще не вытащив толком пушку из куртки. Девушка у стены в оцепенении смотрела на него. По недоуменному и невинному взгляду ее глаз, лишенных очков, было ясно, что она почти еще ребенок. Все, казалось, происходило как в замедленной киносъемке.

Полагаю, мне следовало бы огреть чем-нибудь Уити. Возможно, это его вразумило бы. Но в том-то вся и беда, когда у тебя под рукой огнестрельное оружие: оно всегда подсказывает самый простой и единственный выход из любой ситуации. Не могу утверждать, что на дальнейшее развитие событий не повлиял и тот факт, что я уже по горло был сыт этой сволочью, хотя тяжелый «спрингфилд» развернулся в моих руках еще до того, как такая мысль пришла мне в голову. Это оружие уже стало частью меня самого – я неделями не расставался с ним, готовясь к нынешней работе. Я даже не осознал, что передернул затвор, чтобы выбросить стреляную гильзу. И времени, чтобы вскинуть приклад к плечу, тоже уже не было – его едва хватало на то, чтобы открыть огонь. А на таком расстоянии все прочее уже не имеет значения. Винтовка дернулась назад в моих руках. Пуля угодила Уити ниже подмышки со скоростью двадцать восемь сотен– футов в секунду и силой около трех тысяч фунтов. Человек, застреленный из мощного оружия с такого близкого расстояния, не просто умирает, он расползается по швам. Уити перестал существовать в тот же миг, когда пуля 30-го калибра его поразила. Еще до того, как упасть, он был мертв. Комната содрогнулась от грохота выстрела, с потолка посыпалась штукатурка. Я продолжал следить за этим чертовым «Пи-38», хотя и ничего не смог бы сделать, чтобы предотвратить его выстрел, если бы проклятая пушка того пожелала. Однако пистолет безвредно шмякнулся на пол и отскочил в угол.