Как бы ни было это восхитительно, с кровью и всем прочим, Рендер сознавал, что дело идет к концу.

"Значит, каждая микросекунда стоит минуты, — решил он, — и, возможно, следовало бы повысить напряженность…"

Где-то, на периферии всего, тьма остановила свое наступление. Нечто, как бы крещендо подсознательного грома, застыло на яростной ноте. Эта нота была квинтэссенцией стыда и боли.

Форум задержал дыхание.

Цезарь трусливо сжался за пределами неистовствующего круга. Он рукой прикрывал глаза, но так, что это не мешало ему видеть.

Лиц у сенаторов не было, и одежды их были запятнаны кровью, и голоса их напоминали крики птиц. С нечеловеческой неистовостью они вонзали кинжалы в поверженное тело.

Все, кроме Рендера.

Лужа крови, посреди которой он стоял, продолжала расширяться. Его рука тоже поднималась и опускалась с регулярностью механизма, и горло его могло издавать птичьи крики, но он был одновременно и частью сцены, и вне ее.

Ибо он был Рендером, Творцом.

Скорчившись, испытывая муку и зависть, Цезарь сквозь плач выкрикивал протесты:

— Ты убил его! Ты убил Марка Антония, безвинного и безобидного парня!

Рендер повернулся к нему. Кинжал в его руке был огромен и покрыт запекшейся кровью.

— Да! — сказал он.

Острие лезвия двигалось из стороны в сторону. Цезарь, зачарованный отточенной сталью, покачивался в том же ритме.

— Зачем? — закричал он. — Зачем?

— Потому что, — ответил Рендер, — он был более благородным римлянином, чем ты.

— Ты лжешь! Это не так!

Рендер пожал плечами и повернулся к бойне.

— Это неправда! — кричал Цезарь. — Неправда!

Рендер снова повернулся к нему и помахал кинжалом. Цезарь, словно марионетка, копировал его колебания.