— Мер, как ты себя чувствуешь? — спросил он, удержав руку жены.

— Просто замечательно. Можно сказать, сбылась моя детская мечта: мне всегда хотелось отправиться в караване торговцев на поиски приключений.

Мерелан улыбнулась мужу — так широко, что на щеках у нее появились ямочки; она вновь сделалась прежней Мерелан — какой она была до беременности, той Мерелан, которая всецело принадлежала ему. Петирон обнял жену и привлек к себе: он старался быть осторожным — ведь она такая тоненькая и хрупкая… Петирон снова вспомнил, что едва не потерял ее, и уже готов был отстраниться, но Мерелан сама крепко прижалась к нему.

— Это уже не опасно, — пробормотала Мерелан, и Петирон пылко сжал ее в объятиях.

Ему так долго приходилось сдерживать свою страсть! А сейчас они даже могли не бояться, что малыш проснется не вовремя и помешает им: маленький Роби спал в фургоне Далмы, в запасной колыбельке. Наконец-то он, Петирон, мог любить Мерелан, ни на что не оглядываясь и ничего не опасаясь! И она отвечала ему с не меньшим пылом.

Пожалуй, в этом путешествии на юг и вправду что-то есть.

Три недели они неспешно ехали к южной оконечности Южного Болла, и в какой-то момент Петирон осознал, что был измотан не меньше Мерелан — и эмоционально, и физически. В Доме арфистов его со всех сторон окружали музыка и музыканты, и это заставляло думать лишь о музыке и том, что необходимо для ее исполнения, — инструментах и голосах. Здесь, в дороге над ним не имело власти то подспудное состязание, в которое вольно или невольно втягивались обитатели Дома арфистов, то стремление, которое подталкивало их сочинять все более сложные и величественные произведения. И впервые с того дня, как он сделался учеником арфиста, Петирон осознал все богатство — и безыскусную простоту — простой повседневной жизни.

Петирон вырос в Телгар-холде — одном из Великих холдов Перна, — и ему, по большому счету, не приходилось сталкиваться с бытовыми проблемами. То же самое можно было сказать и о его жизни в Доме арфистов. Он привык относиться ко многим вещам как к чему-то само собой разумеющемуся — например, к пергаменту хорошей выделки, который он обычно исписывал лист за листом, без счета, стоило лишь возникнуть какой-то идее. Теперь Петирон научился писать экономно, мелким почерком, так, чтобы на листе умещалось по нескольку мелодий.