— Тогда постарайтесь взять себя в руки.

— Мисс Фицгиббон, — сказал я, — мне было бы гораздо проще, если бы вы вновь оделись как полагается.

— Но под этой рубашкой на мне еще и белье.

— Все равно.

Я опять ненадолго отправился в ванную, а когда вернулся, мисс Фицгиббон была уже в платье. Причесываться она, впрочем, не стала, но это мне нравилось — ее лицо, на мой вкус, выигрывало в обрамлении распущенных волос. Когда я снова уселся, она обратилась ко мне:

— Могу я просить вас об одном одолжении, не рискуя шокировать вас окончательно?

— О чем вы?

— Мне будет легче выдержать этот час, если вы перестанете обращаться ко мне столь официально. Меня зовут Амелия.

— Знаю. Миссис Энсон называла вас при мне по имени. Меня зовут Эдуард.

— Вы неисправимый формалист, Эдуард.

— Ничего не могу поделать. Так меня воспитали.

Напряжение спало, и я сразу почувствовал усталость. Судя по тому, как мисс Фицгиббон — простите, Амелия — откинулась в кресле, она устала не меньше моего. Переход на дружескую манеру обращения принес нам обоим облегчение, словно вторжение миссис Энсон упразднило общепринятый этикет. Мы были на волоске от гибели и уцелели, и это нас сблизило.

— Как вы думаете, Амелия, миссис Энсон и впрямь заподозрила, что я здесь?

Моя собеседница взглянула на меня лукаво:

— Заподозрила? Да она прекрасно знала, что вы здесь!

— Значит, я вас скомпрометировал?

— Нет, это я вас скомпрометировала. Представление с переодеванием — моя выдумка.

— Вы очень откровенны, — сказал я. — Право, до сих пор я никогда не встречал таких людей, как вы.

— Ну что ж, Эдуард, хоть вы и чопорны, как индюк, но я тоже, пожалуй, не встречала таких, как вы.